16

по обыкновению, без ответа, заказы на книги исполнены, а идейные письма привезены мною с собой для прочтения ему при случае. Он обрадовался и попросил почитать ему эти письма, за что я и принялся. Я успел прочесть ему четыре письма и записать на их конвертах ответы или отзывы на каждое из них. Письма эти - последние обращения к нему, с содержанием которых ему довелось ознакомиться.

Одно письмо было от друга его, крестьянина Михаила Петровича Новикова, недавно его посетившего, и к которому Л.Н. писал, спрашивая, может ли он временно поселиться в его избе, если придется покинуть Ясную Поляну. Новиков весьма сердечно отвечал, что будет очень рад оказать Л.Н. у себя гостеприимство. Приведу следующую выдержку из его письма:

" Я всегда с вами был откровенен и говорил, что было на сердце, и теперь решил сказать вам только то, что есть у меня душа по поводу высказанной вами просьбы, без мысли угодить или не угодить вам... Жизнь ваша на краю заката ( по смыслу времени ), но она дорога и мне и всем родным вам по духу людям, и все мы только и желаем одного: чтобы она длилась как можно дольше. А это возможно только в тех привычных вам условиях, в которых вы прожили 82 года. Как ни желал бы видеть вас разгороженным, на свободе со всеми простыми людьми, но ради сохранения вашей жизни в таком старом теле для дорогого для всех общения с вами - не могу желать это серьезно. Желаю только, чтобы остаток вашей здешней жизни не стеснялся бы внешними условиями для общения с любящими вас, а для такого временного посещения вами ваших друзей на день, неделю, две, месяц моя хата очень удобна. В ней есть светлая комната, которую все мои семейные с удовольствием уступят вам и с любовью будут служить вам... Так думаю я, но если вы думаете по-другому, то пусть будет не по-моему, а по-вашему, и моя комнатка может в таком случае быть за вами сколько угодно "...

Дальше шли хозяйственные соображения.


17

На это письмо Л.Н. попросил меня очень поблагодарить Новикова и сказать, что он, Л.Н., теперь уже уехал совсем в другую сторону.

Второе письмо начиналось словами: " Высокопочитаемый учитель!" В нем девушка рассказывает о своей взаимной любви с женатым человеком, у которого двое детей. " Порвать со всем этим у нас не хватает силы, - пишет она. - Хорошо, если кончится тем, что я сама уйду от противного мне мира сего "... Л.Н. прервал чтение этого письма словами: " Можно не читать. Что же тут можно отвечать?! "

Третье письмо было от человека с разбитой, как он пишет, личной жизнью и потерявшего " вкус к жизни ". Он писал о том, что " религиозная жизнь масс тесно связана с церковным культом", что " среди чад церкви... немало людей истино-религиозных ", что " церковь волей - неволей не перестает вещать глаголы живота " и т.д. И рядом с этим он сознавался в том, что " современная церковь, это - механическое соединение людей против их воли ", что " она грубо, безжалостно мучает и истязует душу всякого отзывчивого человека ", и что он, пишущий, " ни в чем так не разочаровывался, как в церкви ". Прослушав до конца это письмо, Л.Н. заметил, что можно не отвечать. На мой вопрос, почему он не считает нужным ответить, он сказал: " Да неопределенно: и церковь хороша, и церковь не хороша"...

Четвертое письмо, с приложением 10 семикопеечных марок, было от "глубокого почитателя", обращавшегося к "великому мыслителю" с просьбой снабдить автографом посылаемую одновременно фотографию. Фотография эта еще не была получена, и письмо мы отложили в разряд "просьб об автографе", которые Л.Н. имел обыкновение удовлетворять разом, когда накопится некоторое количество.

Душан Петрович попросил меня не слишком долго занимать внимание Л.Н. чтением корреспонденции, и я понемногу свел на нет это занятие, не дочитав всех привезенных с собой писем.

На следующий день, 4 ноября, Л.Н. - чу придавал особенно болезненное выражение вид его запекшихся и


18

побелевших губ. В последующие дни, однако, этого уже не было. Но вообще с каждым днем щеки его худели, губы становились тоньше и бледнее, и все лицо его принимало более и более измученный вид, свидетельствовавший о тех физических страданиях, которые ему приходилось переносить. В особенности это страдальческое выражение заметно было около губ и рта, который вследствие затрудненности дыхания, оставался большей частью полуоткрытым и несколько искривленным. Других признаков физических мук он почти не проявлял. Стоны и громкие вздохи, сопровождавшие по целым часам каждое его дыхание, каждую икоту, были так равномерны и однообразны, что не производили впечатления особенно острого страдания. Когда при этом его раз или два спросили, очень ли он страдает, он ответил отрицательно. Только несколько раз в течении всей болезни появлялись у него приступы особенно тяжелых страданий. В этих случаях он судорожно поднимался в сидячее положение, свешивая ноги с кровати, тоскливо метался из стороны в сторону, говорил, что ему очень трудно, тяжко; но скоро опять опускался на подушки и притихал с видом кроткого примирения с неизбежным испытанием. Он, очевидно, сознавал, что терпеливое, безропотное перенесение усиливавшихся физических мук представляло в данную минуту его ближайшую задачу. И судя по тому, как он держал себя, к выполнению этой задачи он относился с той же добросовестной и выдержанной настойчивостью, с какою всю жизнь привык делать то, что считал должным. Утром этого дня, очнувшись от забытья и узнав меня, он, видимо очень страдая, сказал мне как-то особенно мягко и добро: " Я, кажется, умираю. А, может быть, и нет. Надо еще постараться немножко ", и прослезился. А накануне смерти, когда ему было особенно тяжело, он, очевидно желая исполнить должное, сказал мне: " Не понимаю, что мне делать ".

В эти дни, лежа молча на спине, Л.Н. часто и подолгу шевелил пальцами правой руки, двигая кистью по одеялу, воображая, что, по своему писательскому обыкновению, заносит на бумагу ту работу


19

мысли, которая в это время происходила в его сознании.

Для того, чтобы освежить воздух в его спальне, мы с докторами перенесли Л.Н. на кровати в соседнюю проходную комнату, где собраны были различные употреблявшиеся и запасные медикаменты и приспособления. Увидав перед собой стол с этими необычными для него предметами, Л.Н. стал меня расспрашивать про отдельные бутылочки и т.п. " Что это такое?" cпросил он, указывая на привлекательного вида розовую бутылочку. Я поднял ее и прочел: " Eau dentifrice" (9). " А у меня dents (10) совсем нет", заметил он игриво. " А это что?" - " Это - прованское масло, присланное вам Галей по просьбе А.Л." - " А для чего оно?" - " Бывает полезно при клизмах и в других случаях ". - " Ага!"

В этот день у больного стало проявляться бредовое состояние и, - в очень, впрочем, незначительной степени, - то бессознательное раздражение, которое так часто бывает у больных от переутомления. С некоторым нетерпением он давал указания, как поправить его простыню. Потом настойчиво захотел сделать из своих карманных часов, которые перед тем держал в руке, совершенно несвойственное им употребление и долго не давал Душану поправить его ошибку. Наконец мы взяли у него часы и, заменив чем следовало, отложили их на столик около кровати. Л.Н. раза три с промежутками прошептал:

" Трудно ". Затем сказал очень решительно: " Ничего не понимаю... Где шесть приняли?" Последние слова: " Где шесть приняли?" он повторил много раз, особенно старательно подчеркивая слово шесть, которое он произносил как-то неестественно и значение которого мы с Душаном никак не могли понять. Наконец мне в голову пришло, не часы ли свои он хочет. Я поднес их к его руке, он взял их и успокоился, удовлетворенный.


20

... Немного погодя, глядя перед собой на постель Л.Н. спросил Душана: " Что это?" Душан ответил: " Это - одеяло, Л.Н.". " А дальше что? " - " Кровать ". - " Ну, вот, теперь и хорошо ", заключил Л.Н. с облегченным видом.

Л.Н. руками часто брался за одеяло, комкая его, и проводил пальцами по голой груди, как будто желая ее зацепить. Эти признаки, которые принято считать предсмертными, тревожили некоторых из нас. Но мы утешали друг друга, вспоминая, что он делал это самое не раз и при прежних своих тяжелых заболеваниях. Вообще, что касается меня, то я надеялся почти до самого конца. Я вспоминал поразительную живучесть организма Л.Н., уже столько раз вывозившую его тогда, когда окружавшие его теряли всякую надежду. Я с радостью наблюдал, что организм этот все еще продолжал справляться с главными своими отправлениями. Я приветствовал неожиданную резкость и силу некоторых движений больного, твердость и звучность его голоса и, вместе с врачами, радовался даже безсознательным проявлениям его раздражения. А главное - все мое существо было, вероятно, слишком проникнуто необходимостью, как мне представлялось, его жизни, - продолжения деятельности среди нас его сознания, переполненного, как я знал, такими чудными замыслами художественного творчества и других задуманных работ, - для того, чтобы я мог допустить мысль, что эта болезнь его - смертельная. В одном только я тогда не отдавал себе отчета, - в том, что его физическая живучесть была уже в корне подкошена теми невероятными душевными страданиями, которым он подвергался в течение последних месяцев своей жизни в Ясной Поляне. В продолжение этих последних трех месяцев я был лишен возможности видеться с ним лицом к лицу, вследствие тех же, самых обстоятельств; которые окончательно подорвали жизненные силы его организма. В письмах же ко мне Л.Н., по своему обыкновению, бодрился и мало распостранялся о состоянии своего здоровья. А потому, приехав к нему в Астапово, я еще не знал, до какой степени его сердце, нервы и весь организм


21

были уже переутомлены и в конец истощены душевными волнениями и страданиями, которые ему пришлось перенести еще до своего ухода из Ясной Поляны. Я не знал еще, что, раньше чем уйти оттуда, он уже без остатка " положил душу свою " в своем великом подвиге любви и самоотречения и что у него просто уже не оставалось сил для дайнейшей жизни.

5 ноября, в 2,5 часа ночи, А.Л. меня разбудила словами; " Папе нехорошо ". Я вскочил и, надевая куртку и туфли, слышал, как из третьей от меня комнаты, где находился Л.Н., доносился его громкий и возбужденный голос. Поспешив к нему, я застал его сидящим поперек кровати. Когда я подошел к нему, он сказал мне, что хочет диктовать. Я вынул свою записную книжечку. Он приготовился было излагать свои мысли, но сначала попросил меня прочесть то, что уже было им продиктованно. Я объяснил ему, что только что вошел и ничего не успел записать. Тогда Л.Н. попросил меня прочесть у доктора Семеновского, что тот записал. Последний же, сидевший около кровати, посмотрел на меня многозначительно и повернул в мою сторону свою записную книжку, чтобы показать, что у него ничего не записано. Тут только я понял, что Л.Н. находится в бреду. Он стал более настойчиво требовать, чтобы я прочел написанное у Семеновского. Сам Семеновский в это время встал и осторожно вышел из комнаты.

Л.Н. " Ну, прочтите же, пожалуйста ".

Я. " Он, Л.Н., ничего у себя не записал. Скажите мне, что вы хотите записать ".

Л.Н. " Да нет, прочтите же. Отчего вы не хотите прочесть?" ( еще более настойчиво )

Я. " Да ничего не записано ".

Л.Н. ( с укором ) " Ах, как странно. Вот, ведь милый человек, а не хотите прочесть !"

Тяжелая сцена эта продолжалась довольно долго, пока А.Л. не посоветовала мне прочесть что-нибудь из лежавшей около меня на столе книги. Оказалось, что это был " Круг Чтения ", который Л.Н. всегда держал при себе, никогда не упуская прочесть из него ежедневную главку. Я нашел относящееся до 5 ноября.


22

Лишь только я начал читать, Л.Н. совершенно притих и весь обратился во внимание, от времени до времени прося меня повторить какое-нибудь не вполне раслышанное им слово. И во все время чтения он ни разу не пытался прервать меня для того, чтобы диктовать свое. " А это чья?" спрашивал он несколько раз про мысли в " Круги Чтения ". Но когда я после некоторого времени, предпологая, что он устал, остановился, то он, обождав немного для того, чтобы убедиться в том, что я продолжать не намерен, сказал: " Ну, так вот..." и собирался вознобновить свое диктование. Боясь повторения его возбуждения, я поспешил продолжать чтение, при чем он тотчас же опять покорно принялся слушать. Это самое повторилось и еще раз. А когда я, спустя продолжительное время, стал понемногу понижать голос и, наконец, совсем прекратил чтение, то он, должно-быть утомленный, произнес уже удовлетворенный: " Ну, вот " и совсем притих.

Случай этот особенно ярко востановил передо мною два характерных свойства Л.Н. Одно свойство - писательское: его потребность делиться с людьми внутренней работой своего сознания,- потребность, до такой степени привычная и упорная, что даже во время тяжкой болезни, не будучи уже в состоянии сам писать, он стремился диктовать свои мысли. А другое свойство , это - замечательное его уважение и внимание к выражению чужой мысли. До самого последнего периода своей жизни он чувствовал потребность посвящать много времени не только изложению для других своих собственных мыслей, но и ознакомлению себя с мыслями и внутренней жизнью других людей, у которых он всегда находил чему поучиться, путем ли личной с ним беседы, или чтения их писаний. И этой никогда не покидавшей его способности воспринимать извне все хорошее и новое, не полагаясь исключительно на свою самостоятельную работу мысли, - так сказать, впитывать в себя, как губка, все лучшее, до чего достигло человеческое сознание, претворяя приобретенное в свою плоть и кровь, - этой замечательной способности


23

восприимчивости, на ряду с самобытной работой своего великого ума, Л.Н., я думаю, больше всего обязан тем отсуствием доктринерства и сектанства, той неотрозимой общечеловечностью, которыми так отличается его жизнепонимание от большинства теорий других выдающихся мыслителей.

Доктора производили Л.Н. довольно частые подкожные вприскивания, при чем удивлялись тому, что он совсем не реагировал на уколы.

Вспоминая пережитое в те дни, признаюсь, что мне тяжелее всего думать об этих частых впрыскиваниях камфары, дигалена, кодеина и в особенности за полсуток до смерти - дозы морфия, впрыснутой вопреки выраженному Л.Н. доктору Маковицкому нежеланию. Сам не доверяя медикаментам и зная такое же отрицательное отношение к ним Л.Н., я не могу освободиться от чувства, что лучше было бы предоставить ему болеть и, если нужно умереть, не прибегая к таким медицинским над ним приемам, которым сам он, вероятно, воспротивился бы, если бы находился в сознательном состоянии. И, кто знает, не повредило ли ему или проявлению его сознания в эти последние дни его жизни такое искусственное вмешательство в естественный ход его болезни.

C другой стороны, утешаю себя мыслью, часто выражаемой и Л.Н., о том, что все совершающееся с человеком неразрывно связано со всей остальной мировой жизнью, служа проявлением одной и той же силы жизни, не познаваемой для нас, но, несомненно, разумной и благой. А в таком случае смерть каждого человека, - от какой бы внешней причины она ни произошла, - наступает только тогда, когда это нужно для блага его и других людей. Такой взгляд на явления жизни, в справедливости которого я не сомневаюсь, хотя, разумеется и не избавляет от нравственной ответственности те, кто своей недобротой причиняют вред другим, устраняет, по крайней мере, многие мучительные сомнения и тщетные сожаления.

Зато сердечное участие, нежные попечения и неутомимые хлопоты, проявленные в эти дни по отношению


Next Section

Previous Section

Home


This Page was created by Brick Robbins.
Copyright (c) 1996 Leo Finegold
last update 88 October 1996