24

к Л.Н. всеми ходившими за ним врачами, оставили в моей душе самое светлое впечатление. Большинство из них, уже раньше знакомые с Л.Н., прервали все свои текущие ответственные занятия для того, чтобы съехаться около его кровати из одной только сердечной преданности и уважения к нему, лишь только узнали, что он серьезно заболел. Из них преданные ему всем сердцем доктора Д.В. Никитин и Г.М. Беркенгейм имели обыкновение постоянно приезжать к нему и ухаживать за ним при каждом его серьезном заболевании.

Сам Л.Н. во время этой свой болезни успел отрывочными словами достаточно ясно обнаружить как то, что он до самого конца остался верен своему отрицательному взгляду на медицину вообще, так и то, что к самим ходившим за ним врачам, как к людям, он относился с доброжелательностью и сердечной благодарностью за их старания.

Когда приехали к нему из Москвы доктора Щуровский и Усов, то, подошедшии к его кровати и не полагая что он их вспомнит, они сразу приступили к медицинским распросам и исследованию, после чего один из них спросил Л.Н.: " Как вы себя чувствуете?" Л.Н.: " Хорошо ". - "Икота мучает?" Л.Н.: " Нет, ничего, все хорошо ". Сказав это, Л.Н. отвернулся, и врач вышел. Немного погодя, Л.Н. спросил меня, кто былиэти новые лица. Я их назвал. " Ага !" произнес он, очевидно вспомнив их, и затем прибавил: " Какие милые! "

Однажды доктор Никитин предложил ему поставить клизму. Л.Н. отказал. Никитин заметил, что от клизмы икота пройдет. Л.Н. ответил: " Бог все устроит ".

Когда тот же врач пощупал его пульс и отошел, Л.Н., казавшийся в забытье, спокойно сказал мне: " Глупости ".

Накануне смерти Л.Н. я, по просьбе врачей, довольно продолжительно направлял ему в лицо струю кислорода из резинового мешка. Когда, наконец, я прервал это занятие, Л.Н. отчетливо произнес: " Совершенно бесполезно ".


25

В самые последние дни Л.Н. иногда, повидимому, недоумевал, что с ним делают врачи, и вместе с тем испытывал физически тоскливое настроение. В этих случаях он делал восклицания в роде следующего: " Отчего вы так долго держите? Не идете вперед?"...

Когда его спросили, чего ему хочется, он ответил: " Мне хочется, чтобы никто мне не надоедал ".

На предложение перенести его на свежую постель, он однажды ответил решительным отказом. Но немного погодя, на на то же предложение сказал: " Можете, если это доставляет вам удовольствие ".

Про старого друга своего доктора Душана Маковицкого, не покидавшего его в течение стольких лет, Л.Н. дня за два до смерти сказал с неподражаемо нежным выражением голоса: " Милый Душан, милый Душан ".

Однажды, когда профессор Усов приподнял Л.Н. за спину и, опустив свою голову, поддерживал его, пока поправляли подушки, Л.Н. стал руками обнимать его и припал к нему, целуя его. Усов произнес вполголоса: " Никогда не видал такого больного ". Когда же Усов приподнял свою голову, то Л.Н., разглядев его лицо, сказал, слегка отстраняя его руками: " Нет, это не тот ". Не сомневаюсь в том, что Л.Н. принял было Усова за Душана, по адресу которого и были направлены эти исключительные проявления нежности и любви.

Думал ли Л.Н. в течение этой своей болезни о возможности ее смертельного исхода? И если думал, то как относился к этой возможности?

О близости смерти Л.Н. вообще постоянно думал, и во весь последний период своей жизни он часто говорил, что сознает себя накануне смерти. А при каждом заболевании он был склонен думать, что он уже не поправится. Так что по одному этому можно было бы смело заключить, чтои во время этой своей болезни он и думал о смерти и допускал возможность ее наступления. Это же самое подтверждается некоторыми словамит и замечаниями во время болезни.


26

Так, например, по временам он отчетливо говорил: " Ну, теперь шабаш, все кончено! " Или : " Вот и конец, и ничего! " Или, в полубреду, шутливо: " Ну, мать! Не Обижайтесь! " И к мысли о наступлении смерти он во время этой болезни проявлял то же спокойствие, ту же мудрую примиренность с нею, которая отличала его с самых тех пор, как лет тридцать тому назад определилось его религиозное понимание жизни. За несколько дней до своей смерти, когда мы остались одни, он спокойно сказал мне, что, может-быть, умрет от этой болезни. И сказал он это с тоном полного удовлетворения и со слезами не страдания или тревоги, а мирного умиления на глазах. Когда я раз ночью опять один сидел около его постели, он долго очень внимательно и лаского глядел на меня. Я сказал: " Ну вот, Л.Н., вам сегодня немного лучше ". Он прошамкал в ответ что-то такое, чего я никак не мог разобрать, но, судя по трогательному детскому выражению его голоса и по его выступившим на его лице слезам умиления, я понял, что он говорил не о выздоровлении, а скорее о приближении смерти своей, и говорил об этом с самым хорошим и светлым чувством. Другой раз, когда он проснулся от продолжительного сна и взгляды наши встретились, он лаского улыбнулся мне. Потом сказал: " Трудно мое положение. Жар не проходит ". Я ему сказал: " Такой уж ход болезни. Это бывает ". Он с интересом произнес вопросительно: " Да?" и опять заснул.

Некоторую разницу в отношении Л.Н. к смерти по сравнению с обычным его настроением при прежних серьезных болезнях я в этот раз заметил. А именно, в то время как прежде он большей частью или желал смерти или, по крайней мере, был вполне равнодушен к исходу болезни, - в этот раз он хотя и относился совершенно спокойно к возможной смерти, но, как мне казалось, не испытывал определенного желания умереть.

Причину этого нетрудно понять. Почти все тяжкие болезни Л.Н. последних 20 лет являлись прямым последствием непосредственно предшествовавших


27

им более или менее продолжительных периодов душевных надрывов и страданий, вызванных условиями его домашней жизни... В эти периоды душевных страданий он испытывал сомнения в том, хорошо ли делает, что продолжает жить в этой обстановке. И если он не уходил, то только потому, что боядся сделать это из эгоистических побуждений, - для собственного облегчения. Но, решась после таких колебаний оставаться на своем посту, он сознавал себя безнадежно обреченным на продолжение жизни в той тяжкой для него обстановке. Естественно, что в таком безпросветном положении единственным выходом для него представлялась смерть. А потому, заболевая от общего переутомления, после этих душевных кризисов, он не мог не смотреть на смерть как на свою единственную избавительницу. Вот почему он или желал смерти или относился равнодушно к исходу болезни.

В этот раз, однако, болезнь застала его в совсем иных условиях. Он успел уже вырваться из своей безнадежной обстановки. Он собирался зажить по новому, самостоятельно, в привлекавшей его так давно среди простых рабочих людей, деля их скромную долю и свободно общаясь с окружающими. Он был полон занимавшими его писательскими замыслами и как ребенок радовался открывшейся ему, наконец возможности зажить согласно со своими действительными душевными влечениями. И вдруг, именно в это самое время, подкосила его непрошенная болезнь. Естественно, что она вначале представилась ему ввиде препятствия на его пути, которое ему хотелось во что бы то ни стало преодолеть. ( Он сначала не хотел оставаться в Астапове и порывался ехать дальше, несмотря на свою болезнь ). Понятно, что при таких условиях, диаметрально противоположных тем, в каких он раньше болел, Л.Н. не мог желать смерти, а, напротив, хотел поскорее поправиться, чтобы осуществить свой план новой жизни.

Но несомненно также и то, что, убедившись в серьезности своей болезни, он сумел очень скоро примириться и с этим новым непредвиденным


28

нарушением его заветных желаний и покорно подчиниться воле Божьей, как он это делал в течение всех последних десятилетий своей подневольной жизни в семье.

" Вот и план мой, - записано нетвердой рукой Л.Н. в его дневнике от 3 ноября. - Fais ce que doit, adv... (11) И все на благо другим, а главное - мне ". Этими знаменательными словами заканчивается навсегда дневник Л.Н.

Насколько Л.Н. в эти дни жил своей внутренней духовной жизнью, несмотря на казавшиеся нам столь мучительными его физические страдания, видно было по некоторым замечаниям, время от времени им произносимым. Так, например, в течение последних суток своей жизни он обмолвился словами: " Ну, вот, и то хорошо "; " все просто и хорошо "; " хорошо... да, да..." и т.п. И говорил он это в такие минуты, когда, судя по его затрудненному дыханию, сопровождаемому икотой и тяжелыми стонами, можно было подумать, что тело его слишком страдает для того, чтобы сознание могло свободно работать, да еще испытывать удовлетворение и благо. Очевидно, он в это время умирания своего тела на собственном опыте испытал то, во что он так непоколебимо верил и что не уставал повторять другим, а именно, что человек, живущий духом Божьим, способен черпать для себя благо даже из самых тяжелых и мучительных условий. Несомненно, что предсмертные страдания не только не заглушали, но, наоборот, очищали и усиливали в Л.Н. то сознание духовного начала, в котором он полагал сущность человеческой жизни.

В письмах, полученных мною от Л.Н. из Ясной Поляны в течение последних месяцев его жизни, он не раз касался вопроса о своей смерти. Так, например, за два дня до своего ухода из Ясной Поляны он мне писал: " ... Нынче были таких несколько мыслей-чувств. Одна из них о том ( я нынче испытал толчок сердца,


29

который разбудил меня, и, проснувшись, вспомнил длинный сон, как я шел под гору, держался за ветки и все-таки поскользнулся и упал, т.е. проснулся. Все сновидение, казавшееся прошедшим, возникло мгновенно ), - так одна мысль - о том, что в минуту смерти будет этот, подобный толчку сердца в сонном состоянии, момент вневременный, и вся жизнь будет этим репроспективным сновидением. Теперь же мы в самом разгаре этого ретроспективного сновидения. Иногда это мне кажется верным, а иногда кажется чепухой... "

В начале августа он писал: " Чем ближе к смерти, по крайней мере, чем живее помнишь о ней ( а помнить о ней значит помнить о своей истинной, независимой от смерти жизни ), тем важнее становится это единое нужное дело жизни..."

В другом письме ко мне того же времени он говорит: " ...Мне же, хотя я и устал, мне в сущности хорошо..."

" Все ближе и ближе подходит раскрытие наверное благой, предугадываемой тайны (смерти), и приближение это не может не привлекать, не радовать меня... "

17 октября, за три недели до своей смерти, он мне писал: " Хочется, милый друг, по душе поговорить с вами. Никому так, как вам, не могу так легко высказать, - зная, что никто так не поймет, как бы неясно, недосказанно ни было то, что хочу сказать."

" Вчера был очень серьезный день. Подробности фактически вам расскажут, но мне хочется рассказать свое - внутреннее. "

" Я нынче телесно чувствуюсебя слабым, но на душе очень хорошо, и от этого-то мне и хочется высказать вам, что я думаю, а главное - чувствую. "

" Я мало думал до вчерашнего дня о своих припадках, даже совсем не думал, но вчера я ясно, живо представил себе, как я умру в один из таких припадков, и понял, что, не смотря на то, что такая смерть в телесном смысле, совершенно без страданий телесных, очень хороша, она в


30

духовном смысле лишает меня тех дорогих минут умирания, которые могут быть так прекрасны. И это привело меня к мысли о том, что если я лишен по времени этих последних сознательных минут, то ведь в моей власти распространить их на все часы, дни, может-быть, месяцы, годы ( едва ли ), которые предшествуют моей смерти; могу относиться к этим дням, месяцам так же серьезно, торжественно ( не по внешности, а по внутреннему сознанию ), как бы я относился к последним минутам сознательно наступившей смерти. "

" И вот эта мысль, даже чувство, которое я испытал вчера и испытываю нынче, и буду стараться удержать до смерти, меня особенно радует, и вам-то мне и хочется передать ее."

" В сущности это все очень старо; но мне открылось с новой стороны. "

" Это же чувство и освещает мне мой путь в моем положении и из того, что было и могло бы быть тяжело, делает радость."

Судя потому, что до самых последних часов своей жизни, лежа на спине с закрытыми глазами и затрудненным дыханием, Л.Н., к удивлению врачей, проявлял признаки сознательности, отстраняя, например, руку доктора, собиравшегося произвести ему подкожное впрыскивание, отворачиваясь от подносимого к его лицу света и т.п., - судя по этим признакам , можно допустить, что в эти последние часы и минуты он сознательно готовился к приближавшейся " перемене ", переживая то предсмертное духовное состояние, которое ему так хотелось испытать.

Сама смерть Л.Н. произошда так спокойно и тихо, что произвела на меня умиротворяющее впечатление.

После непрерывных часов тяжелого дыхания оно вдруг заменилось поверхностным и легким. Через несколько минут и это слабое дыхание оборвалось. Промежуток полной тишины. Никаких усилий, никакой борьбы. Потом едва слышный, глубокий - глубокий, протяжный - последний вздох...

Глядя на лежавшую на кровати оболочку того, что, было Львом Николаевичем, я вспомнил подслушанный


31

мной случайно накануне отрывок из внутренней работы его души. Я сидел тогда один около его постели. Он лежал на спине, тяжело дыша. Вдруг, очевидно продолжая вслух нить занимавших его мыслей, он, как бы рассуждая сам с собой, громко произнес: " Все я ... свои проявления... Довольно проявлений... Вот и все "...

Я вспомнил представление Л.Н. о жизни человеческой, как о проявлении духа Божьего, временно заключенного в пределы личности и стремящегося преодолеть эти пределы для того, чтобы слиться с душами других существ и с Богом. И я особенно живо почувствовал, что жизнь, при таком ее понимании, есть ничем ненарушимое благо, и смерти нет. И поколебать во мне это сознание не могут никакие мои личные страдания от потери Льва Николаевича, как человека и друга.

Владимир Чертков
Телятинки
27 декабря 1910 года

Previous Section

Home


This Page was created by Brick Robbins.
Copyright (c) 1996 Leo Finegold
last update 28 October 1996