8-го ноября (понедельник)

С тяжелой грустью, граничащей со скорбью, начинаю я эту еще чистую страницу. Наивныя, детския мечты: день, записанный на этой странице, будет отмечен счастьем.

Счастья не было сегодня. Этот день прошел так же, как целый ряд других, немножко разнообразнее, правда, но так же, как и другие.

Утром была в Государственной Думе. Настроение у всех было тревожное, взволнованное. Все чего-то ждали необычного, огромного, какой огромной и необычной является смерть Толстого.

На председательском месте появился Гучков. Полный зал депутатов мгновенно замолк. "Я предлагаю почтить память Толстого вставанием", твердым и в то же время срывающимся голосом сорвалось у него.

И вся толпа думская, все правые, левые, черные, красные и т.д., все, как один человек поднялись. "Я предлагаю по случаю смерти Толстого заседание отменить", внес снова Гучков. Кто-то из правых выступил против, мотивируя себя тем, что чествовать Толстого, шедшего против Государя и церкви, они, русские люди, верные слуги Государя и церкви, не могут по существу, по принципу.

Тогда Гучков, не теряя самообладания, предложил голосовать за и против.

И к ужасу и позору правых, подавляющее большинство Думы осталось на местах, и несколько выскочек, как оплеванные, униженные и жалкие, остались на местах стоя.

"Объявляю заседание закрытым", произнес Гучков, и все тихо, почти бесшумно разошлись по домам. "И это все?" застыл вопрос на лицах всех присутствовавших. Так отнеслась Россия в лице своих избранных сынов к тому страшному, невероятному, трудно представимому, чем является смерть Толстого.

Потом я была на курсах. Там была сходка, которой я уже не застала. Курсистки отслужили гражданскую панихиду, читали посвященные Льву стихи и послали двух делегаток на похороны. Завтра в одиннадцать утра предполагается огромной студенческой толпой у Казанского собора отслужить гражданскую панихиду, именно у собора, а не в соборе.

Что из этого выйдет - не знаю. Вероятно произойдут серьезныя столкновения между молодежью и полицией. Быть может, вспыхнет демонстрация. Хотя, как-то не верится, чтобы наше современное студенчество, с его прозаичными и пошлыми идеалами, с его академическими союзами, было способно на яркий, самостоятельный шаг. А на подвиг? Конечно, нет.

Но довольно об этом. О Толстом столько говору кругом, что уже этими окружающими речами можно ограничиться, не произнося своих.

Страницу ту, роковую, "счастливую", я заполнила. Счастья в ней и на ней нет. Грусть снова овладела мною. На дворе редко хорошо. Так не хочется дома сидеть. Хочется пойти на широкий Невский, смешаться с толпой, слиться с нею, потерять себя и забыть о грусти своей, дать зазвучать в себе смеху молодому, бодрому. Быстро ходить оживленной, веселой, смотреть на людей и улыбаться.

9-го ноября
2 часа дня

Была в университете. Сходку сорвали. Полиция каким-то образом узнала о ней и потребовала от ректора закрытия университета полнаго на целый день.

Вокруг шныряют стражники, шпики и разъезжают казачьи патрули, точно крепость осажденная. Ходила по университетскому двору бодрая, полная сил, с улыбкой глядя на всех студентов, как на братьев.

Сейчас иду на наши курсы. В три часа назначена общая сходка, после которой будет говорить пр. Котляревский. Эти дни все живут и горят. Дни тревожные, жгучие, полные захватывающих переживаний.

6 часов вечера

Еще не успела притти в себя от сходки, которая состоялась у нас. Настроение создалось такое светлое, благоговейное, почти молитвенное. Со стены смотрело на нас молодых мудрое лицо старца великого, память которого собрались мы почтить. Огромная аудитория все молодых, молодых жизней. Заговорил Котляревский. "Не знаю никого, кто бы так не любил праздных слов, как великий Толстой. И все-таки праздными словами должен я начать слово свое", так начал профессор. Но праздного слова ни одного не раздалось в наших стенах. Он отказался подводить итоги Льву Николаевичу. Для этого понадобятся века. Только история сможет дать ему должную оценку. Он сравнивал его с Мартином Лютером, с Жан-Жаком Руссо. Никто из современников этих людей не знал, что сделают их учения, какое место завоюют они в мире. Великих предшественников Толстого Котляревский назвал. То были Магомет и Христос, и Лютер, и Руссо, но последователей его он отказывается назвать.

Он в данныя минуты считал себя способным говорить только об обаянии личности Толстого. Толстой был один, а против него был весь существующий строй. Строя этого он не раздавил, но и сам не был им раздавлен. Толстой говорил открыто и прямо, что он презирает то-то, не уважает того-то. И все эти люди, которые бы никогда не простили подобных оскорблений никому в мире, к Толстому совершали своего рода паломничества. Чем объяснить эту сфинксовую задачу? Котляревский ответ находит лишь в великом обаянии его личности, в великом влиянии огромной силы, исходящей из одного упоминания об этом имени.

Котляревский ушел с кафедры при гробовом молчании глубоко взволнованной аудитории. Ни аплодисментов, ни шума. Сказал, что мог, и ушел. И так это хорошо, глубоко было, искренне.

Только у меня, стоявшей у самого его стола, вырвалось короткое "спасибо". "Не стоит", так же коротко и волнуясь ответил он.

Хороший, скорбный, светлый день был сегодня. Страшно было, когда в огромную толпу студентов, вышедшую из армянской церкви после Толстовской панихиды, ворвались казаки со свистящими нагайками, с циничной бранью, наглые, дерзкие.

Но было хорошо, и незабвенными останутся в памяти все последния переживания. Курсистка наша прочитала чудное свое стихотворение. Потом возьму его у нея и впишу к себе. Странное какое-то настроение, точно вернулся великий пятый год. Завтра иду в Малый театр. Ставят "Власть Тьмы". А утром иду в Думу.

Я хотела записать стихотворение нашей курсистки, посвященное Толстому.

Он умер! И нет его больше меж нами.
Холодный лежит он в земле.
Погасло то чистое, светлое пламя,
Что ярко горело во мгле.

Погасло… и пусто и холодно стало
И что-то так ноет, болит…
И верить не хочется, сердце упало
И хочется плакать навзрыд…

Прощай, наш Толстой, наше солнце родное,
Пришлось покориться судьбе.
Прощай! И спасибо за слово святое
Навеки спасибо тебе.

Ты нас воспитал. Твое имя нам дало
Так много, как можно лишь дать
И книги твои нам Евангелием стали
Едва научились читать.

Back to the Diary Home


Copyright © 1997 Linguadex Publications
This Page Created by Brick Robbins