О последних днях Льва Николаевича Толстого

В. ЧЕРТКОВ

Типография Т-ва И.Д. Сытина, Пятницкая улица, свой дом.
Москва - 1911(1)

1.

О последних днях Льва Николаевича Толстого.
Записки В. Черткова.
(перепечатывать разрешается)

Так как мне выпало на долю большое счастье и утешение находиться около Льва Николаевича Толстого в течение последних дней его жизни, то я не только чувствую душевную потребность, но и сознаю своей обязанностью поделиться с другими тем, что я видел и слышал в это время.

Все касающееся Льва Николаевича, а тем более то, что он переживал на своем смертном одре, естественно, представляет большой интерес для многих и многих. А поэтому надобно надеяться, что все присутствовавшие около Льва Николаевича в Астапове в эти знаменательные дни предадут в свое время гласности свои воспоминания и впечатления.

Со своей стороны, я здесь постараюсь изложить как можно проще только то, чему я лично был свидетелем, предоставляя другим присутствовавшим пополнить картину тем, что происходило в моем отсутствии.

Буду рад, если мне удастся передать читателям хоть некоторое представление о внутренней и внешней жизни Льва Николаевича в течении этих последних дней, проведенных им среди нас.

После ухода Льва Николаевича 28 октября из Ясной Поляны, все еще находясь под радостным


4.

впечатлением этого события, я получил, 1 ноября, в 4-м часу дня, почти одновременно, следующие две телеграммы: одна от - Л.Н. из Астапова: " Вчера захворал. Пассажиры видели, ослабевши шел с поезда. Боюсь огласки. Нынче лучше. Едем дальше. Примите меры. Известите. Николаев." ( условленный между нами "псевдоним " Л.Н. ) Другая - от Александры Львовны Толстой оттуда же: " Вчера слезли в Астапово. Сильный жар, забытье, утром температура нормальная, теперь снова озноб. Ехать немыслимо. Выражал желание видеться с вами. Фролова " ( условная подпись А.Л.)

Из этого я понял, что Л.Н. захворал на станции Астапово и, опасаясь, как бы не узнали об его местопребывании, просил меня принять меры к тому, чтобы он был своевременно извещен в случае, если погонятся за ним.

Узнав таким образом, что Л.Н. желает видеться со мной, я выехал с первым ночным поездом из Тулы и прибыл в Астапово в 9 час. утра 2 ноября. Меня встретил местный начальник станции Иван Иванович Озолин, оказавшийся очень милым и добрым человеком, всем сердцем преданным Л.Н., которому он уступил сначала две своих комнаты, а потом и всю квартиру, перебравшись в другое место с женой и детьми. Он пров л меня в эту свою квартиру, где я застал Л.Н. в постели весьма слабым, но в полной памяти.

Он очень обрадовался мне, протянул мне свою руку, которую я осторожно взял и поцеловал. Он прослезился и тотчас же стал расспрашивать, как у меня дома.

Во время нашей беседы он стал тяжело дышать и охать и сказал: " Обморок гораздо лучше: ничего не чувствуешь, а потом проснулся, и все прекрасно ". Видимо, болезнь заставляла его физически страдать.

Вскоре он заговорил о том, что в эту минуту его, очевидно, больше всего тревожило. С особенным оживлением он сказал мне, что нужно принять все меры к тому, чтобы Софья Андреевна не приехала к нему. Он несколько раз с волнением


5.

спрашивал меня, что она собирается предпринять. Когда я сообщил ему, что она заявила, что не станет против его желания добиваться свидания с ним, то он почувствовал большое облегчение и в этот день уже больше не заговаривал со мной о своих опасениях.

Он спрашивал меня про А.Б. Гольденвейзера, про свою дочь Т.Л. Сухотину и про то, что делается в Ясной Поляне, на что я отвечал ему, насколько мог, в успокоительном смысле. Между прочим он сказал: " Я получил хорошее письмо от Сережи.(2) Он очень тверд, согласен с моим уходом "...

Затем, вспомнив мое последнее письмо к нему по поводу присланной ему из Ниццы книги П.П. Николаева, " Понятие о Боге, как совершенной основе жизни ", Л.Н. очень сочувственно о ней отозвался, заметив, что автор " обосновывает свою мысль обстоятельно и основательно".

Потом Л.Н. спросил меня, нет ли вестей от Ивана Ивановича ( Горбунова ). Я сказал ему что И.И. в напечатанной беседе с интервьюером сочувственно и сердечно отозвался об уходе Л.Н.

Сказал я ему также, что Мария Александровна ( Шмидт ) шлет ему привет, сочувствует ему и понимает, что он не мог поступить иначе.

Он слушал все с большим вниманием. Опять упомянул про И.И., что ждет от него книжечек.(3)

Мы молчали. Л.Н. протянул руку в мою сторону. Я нагнулся к нему. Но он тоскливо прошептал: " Нет, я так ".


Я. " Что, трудно вам?"
Л.Н. " Слабость большая, слабость". Потом, помолчав: " Галя(4) вас легко отпустила?"
Я. " Конечно. Она сказала даже, что рада будет, если я провожу вас дальше на юг ".
Л.Н. " Нет, зачем, нет ".

6.


Несколько позже он спросил меня, не приехал ли к С.А. врач-психиатр. На мой утвердительный ответ он спросил: " Не Россолимо ли? " Я сказал, что нет.
После молчания: " А ваша мать, Елизавета Ивановна, где?"
Я. " В Канне. Она телеграфировала, спрашивала о вашем здоровье ".
Л.Н. " Как, разве там уже известно?"
Потом он сказал мне: " До свидания. А девушки наши спят?"
Я вышел и вызвал Александру Львовну.
Днем, когда я дежурил около его кровати, Л.Н., заметив, что я без своих обычных перчаток, спросил: " А у вас экзема прошла?"

В этот день я был свидетелем характерного проявления добродушного юмора, не покидавшего Л.Н. даже в минуты тяжелых страданий.

Л.Н. лежал на боку, тяжело дыша, и стонал. В это время, по поводу маленького инцидента, не совсем " печатного " свойства, он вдруг с улыбкой повторил шутку одной отличавшейся остроумием умиравшей французской писательницы, по такому же поводу неожиданно сострившей над собою, к изумлению присутствовавших, считавших ее в агонии. При этом Л.Н. посмотрел на меня, желая рассказать про этот невольно вспомнившийся ему анекдот. Я прервал его, смеясь: " Знаю, Л.Н., знаю, вы мне это уже когда-то рассказывали ". И я прибавил, что пересказал однажды этот анекдот моей матери, которая, однако, не оценила шутки, потому что ей стало жалко, что умиравший человек забавлялся такими пустяками. Л.Н. утвердительно кивнул головой, тотчас же поняв точку зрения моей матери. Потом, помолчав немного, он сосредоточенно прибавил: " Эта госпожа ... ( он назвал ее имя, которое я запамятовал ) была очень серьезная и достойная женщина. Она была друг Руссо, значит разделяла его взгляды.

То есть, - добавил он медленно, взвешивая каждое слово, как бы формулируя для самого себя что-то имевшее для него серьезное значение, - то есть ... она была... религиозна... но не правоверна ".


7.

Около 5 часов того же дня Л.Н., вероятно желая рассеять немного свои мысли, попросил меня почитать ему что-нибудь из газет. Я взял лежавший около меня на столе номер какой-то газеты и, развернув его , стал читать чье-то сообщение о причинах ухода Л.Н. из Ясной. В связи с этим я сказал Л.Н., что в ответ на поступавшие ко мне со всех сторон запросы я послал в газеты письмо по поводу его ухода. Он заинтересовался моим письмом, которого, однако, еще не было в этом номере газеты. Сопровождавший меня в Астапово молодой друг мой Алексей Сергиенко, слышавший из соседней комнаты наш разговор, принес мне имевшийся у него список этого письма, который я и стал читать Л.Н. Во время чтения кто-то нас прервал. Возобновляя чтение, я хотел уже прямо приступить к газете, но Л.Н. спросил о моем письме: " Это все? " - " Нет, еще есть ". - " Так дочитайте ". Он прослушал все до конца с величайшим вниманием. Докончив чтение моего письма и взглянув на него, я заметил, что он плакал. " Прекрасно ", проговорил он с умилением. Потом я почитал ему кое-что из тех вестей о нем, которыми в эти дни переполнены были газеты. Сначала он как будто слушал со вниманием, но вскоре как я и предвидел, зная его несочувствие к выдающемуся значению, придаваемому людьми его личности, - он попросил меня оставить это и почитать что-нибудь из политического отдела. Я прочел несколько передовых статей. Он лежал тихо, вероятно только наполовину прислушиваясь и находя в механическом сцеплении читаемых ему мыслей некоторое отдохновение от напряженной работы своего собственного сознания.

Вечером Л.Н. попросил меня позвать Алексея Сергиенко и очень ласково с ним побеседовал. Вспомнив, что он его в Шамардине задержал и тем заставил пропустить поезд и проехаться 50 верст на лошадях, он участливо спросил его, как он тогда доехал.

С первого же дня моего приезда в Астапово я поселился в той квартире, где лежал Л.Н., и в течение всех последующих дней и ночей принимал


8

участие вместе с А.Л. и остальными в дежурстве около него и уходе за ним. За все время до самого конца я ни разу не раздевался и спал урывками по несколько часов то на полу, то на какой-нибудь освободившейся кровати. Время это протекло для меня как один день. Все слилось в какое-то одно непрерывное видение, в котором мне невозможно теперь отличить ни последовательности дней, ни дней от ночей. Каждое сказанное при мне слово Л.Н. я тотчас же заносил в свою записную книжку; и только по этим записям и обозначенным в них дням недели мог я теперь восстановить в своей памяти то, чего я был тогда свидетелем.

Говорил он со мной немного, очевидно довольствуясь тем, что я находился около него. По тому, как он на меня от времени до времени глядел, - то ласково и нежно, то сосредоточенно и вдумчиво, то улыбаясь своей светлой улыбкой, - я не мог не видеть, как рад он был моему присутствию около него в эти столь значительные для него минуты. Вспоминаю, как он раньше не раз, бывало, говорил мне, что желал бы, чтобы самые близкие ему люди, дочь его "Саша" и я, находились около него при его смерти. Вместе с тем он, видимо, сознавал, так же как и я, что мы и сердцем и душой слишком близки друг к другу для того, чтобы нужны были словесные излияния.

Раз я сидел один около него. Он лежал на спине, с головой, слегка приподнятой подушками, и тяжело дышал. Встретившись глазами со мною, он протянул свою руку в мою сторону и спросил: " Ну, что, милый... милый мой?" - " Ничего, дорогой мой, - ответил я, - потерпеть надо ". Он быстро ответил: " Да, да " и снова направил свои глаза в пространство, продолжая равномерно охать с каждым дыханием.


На следующий день, 3 ноября, Л.Н. справлялся у меня о ходе печатания у Сытина переработанного им нового издания " Круга Чтения ", которое было значительно задержано, отчасти благодаря цензурным притеснениям. Он также спрашивал у меня, не


9.

попала ли случайно ко мне затерявшаяся при его поспешном уходе из Ясной рукопись его статьи о социализме, которую он в последнее время писал для кружка чехов, интересующихся этим вопросом. Мне пришлось сказать ему, что рукописи этой у меня нет. Как я потом увидел, он в своем дневнике записал: " Моя статья о социализме пропала. Жалко. Нет, не жалко." ( Рукопись этой статьи после смерти Л.Н. нашлась в Ясной Поляне на одном из столов в его кабинете ).

Доктора попросили меня постараться уговорить Л.Н. принять пищи. Но на мое предложение поесть чего-нибудь он ответил: " Не хочется, а я думаю, что когда не хочется, то и не нужно ".

В этот день и накануне я заметил у Л.Н. типичную для тяжело-больных маленькую черту: наряду с занимавшими его самыми серьезными мыслями внимание его в течение этой болезни по временам привлекалось самыми ничтожными мелочами окружавшей его обстановки, которая занимала его совсем по-детски. Так, например, увидав, что около него подтерли пол, он потом от времени до времени, замечая какую-нибудь ничтожную неисправность на полу, просил, чтобы пол подтерли. Или видя, как доктора меряют его температуру, он по-детски вошел во вкус этой процедуры и в неурочное время по несколько раз почти подряд просил термометр, засовывал его себе подмышки, потом вынимал и старался, пристально и долго вглядываясь в цифры, сам разобрать, сколько он показывает, что, однако, ему редко удавалось без посторонней помощи.

В этот день Л.Н. находился в особенно оживленном состоянии. Он был даже несколько возбужденно сообщителен. Он сказал мне с довольным видом, что жар у него спал. Когда ходившие за ним врачи, после тщательного исследования его состояния, ушли в другую комнату, он стал мне с жаром говорить, что вообще доктора занимаются пустяками, бактериями и тому подобным. " А следовало бы им,- продолжал он, возвышая голос, - заниматься условиями гигиенической жизни..." Заметив, что он начинает горячиться, я


10

остановил его, сказав, что ему не следует теперь много говорить и что лучше, если он доскажет после. И я отошел от его кровати за ширмы.

Попозже Л.Н. подозвал меня к себе и сказал: " Я хочу вас попросить об одной вещи; но если это будет вам неприятно, то скажите мне ". Заметив, вероятно, по моему лицу, что это предисловие меня озадачило, он прибавил, улыбнувшись: " Не пугайтесь " и спросил меня, как следует, по моему мнению, ответить Мооду, английскому переводчику романа " Воскресение ", на его предложение прислать Л.Н. для помощи яснополянским крестьянам 500 рублей из прибыли от издания этой книги... Зная, что самому Л.Н. очень хотелось принять эти деньги для учреждения в Ясной Поляне ссыпки хлеба в интересах местных крестьян, я сказал ему, что, по-моему, следовало бы поблагодарить и принять эти деньги. Л.Н., обрадовавшись, сказал мне: " Так вы, пожалуйста, так и ответьте Мооду от меня". Я заметил, что ответит лучше А.Л. - но... " Ну, хорошо, - сказал Л.Н. - Только вы ей помогите. Скажите, что как раз есть затея, - приложение этих денег к ссыпке хлеба ". Потом, помолчав, он стал диктовать мне по-английски текст предполагаемого письма к Мооду: " On my way to the place where I wished to be alone I was... вы знаете, как сказать... " Я продолжа: " taken ill (5) " Он: " Да, да. Так вы уж составьте ".

Немного погодя, он спросил меня, видел ли я " Таню " ( его старшую дочь ), о приезде которой в Астапово он узнал от Маковицкого (6) " Я хочу спросить ее, - продолжал он, - о состоянии Софьи Андреевны. Как Таня уехала из Ясной? Я думаю, что она сказала С.А., что поедет к своим, а потом приехала сюда ".

" Я сегодня очень слезлив ", заметил он мне. И действительно, когда я сказал ему, что меня трогают проявляемые к нему со всех сторон по случаю его болезни любовь и уважение, он прослезился.


11

Я опять отошел от него за ширмы. Некоторое время спустя, вернувшись к его кровати, я заметил, что он платком вытирал слезы на своих глазах.

Днем Л.Н. послал за Татьяной Львовной. Свидание их было очень трогательное как по той радости, которую проявил Л.Н., так и по сердечному попечению о состоянии С.А., которое он проявил в своих расспросах. Л.Н. думал, что С.А. осталась в Ясной Поляне, между тем как в это время она уже жила в вагоне на станции Астапово, в нескольких шагах от него. Татьяна Львовна не желала волновать отца выдачей местонахождения своей матери. А потому, когда вопросы Л.Н. начали ставить ее в затруднительное положение, то она сказала ему, что лучше сейчас об этом не говорить, а что потом, когда он будет покрепче, она все расскажет. Л.Н., не понимая причины этой необщительности, возразил: " Но ведь ты понимаешь, как мне, для моей души нужно знать это ", и прослезился. Т.Л. - осталось только поспешно проститься и удалиться. Во все время этого разговора, при котором я присутствовал, Л.Н. ни одним намеком не подал повода думать, что он желает видеть С.А.

В этот день, когда мы были одни, Л.Н. сообщил мне шепотом, что на столе лежит его карманная записная книжка, в которой с одного конца записан его интимный секретный дневник, а с другого - отдельные мысли, подлежащие обычному внесению в его большой дневник. Листки его интимного дневника ( книжечка была с выдвижными страничками ) он попросил меня вынуть и спрятать вместе с прежними, переданными им А.Л. и мне такими же листками. А мысли, записанные с другого конца книжечки, он поручил в свое время занести в его дневник. Затем он попросил принести этот его большой дневник и стал в нем записывать. А я пошел исполнить его поручение о карманной книжечке.

В ней в числе мыслей, подлежащих внесению в дневник, были следующие, продиктованные Л.Н. - к А.Л. - уже в Астапове, 1 ноября:


12

" Бог есть неограниченное Все, человек есть только ограниченное проявление Его ". Или еще лучше, так: " Бог есть то неограниченное Все, чего человек сознает себя ограниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется с проявлениями (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение это своей жизни с жизнями других существ совершается любовью ". " Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истино существует..." " Бога мы признаем только через сознание Его проявления в нас. Все выводы из этого сознания и руководство жизни, основанное на нем, всегда вполне удовлетворяют человека и в познании самого Бога и в руководстве своей жизни, основанном на этом сознании ".

В этот же день, узнав от меня, что приехали в Астапово И.И. Горбунов и А.Б. Гоьденвейзер, Л.Н. пожелал их видеть и имел с каждым из них порознь разговор, в котором проявил свою обычную сердечную участливость к ним и спокойное отношение к сознаваемой им возможности смертельного исхода своей болезни. Этой последней беседой с ним оба они были глубоко взволнованы.

Вечером, в 5 часов, он послал за мной. Я подошел к его кровати. Он спросил: " Где же Никитин? (7) Я его так же просил прийти ". Позвали Никитина. Когда мы оба стояли, нагнувшись над ним, он сказал, что его беспокоит, что Софья Андреевна узнает про его болезнь и приедет в Астапово. И потому он попросил нас послать телеграмму его детям в Ясную Поляну. " Скажите, что я очень слаб и свидание с ней было бы для меня губительно ".


13

Никитин ушел, чтобы передать поручение. Когда я остался с Л.Н. наедине, он с волнением сказал мне: " Ведь вы понимаете, что если она здесь будет, то я не смогу ей отказать... ( и он заплакал; видно, ему было очень тяжело ), а если я ее увижу, это будет для меня губительно ". Через некоторое время он опять за мной послал и сказал мне шутливо: " Как все великие писатели дорожат точностью изложения своих произведений, так и я с этой телеграммой. Попросите телеграмму написать так: " Состояние лучше, но чрезвычайная слабость и т.д., кончая словами: свидание было бы губительно ".

Мне потом рассказали, что в моем отсутствии, продолжая думать все о той же телеграмме, он сказал Варваре Михайловне(8): " Скажите Саше, чтобы она послала телеграмму на свои деньги, а то совестно, что Владимир Григорьевич все тратится на телеграммы ". В.М. пошла из комнаты, но Л.Н. опять позвал ее. " Возьмите вот на столике мой кошелек; там есть мелочи рублей на десять, а в записной книжке у меня есть пятьдесят рублей. Тратьте из них..." И Л.Н. отпустил В.М., успокоенный своими распоряжениями.

Л.Н. еще мог, поддерживаемый с обоих сторон, делать два-три шага по комнате, по своей надобности. Но, когда он сидел, голова его от слабости свешивалась вперед, и я помню, как он трогательно меня благодарил, когда я ладонью руки поддерживал его голову. На обратном пути к постели приходилось опять его поддерживать и затем укладывать его в кровать, бережно поднимая его ноги и закутывая их в одеяло. Однажды, при окончании этих операций, в которых принимали участие два врача и я, Л.Н. лежа на спине и быстро переводя дыхание от совершенных усилий, слабым, жалостливым голосом произнес: " А мужики-то, мужики, как умирают!" и прослезился. Когда доктора вышли из комнаты, я его спросил: " Что, Л.Н., это вы, верно, вспомнили тех больных и умиравших крестьян, которых


14

вы недавно навещали в деревнях?" ( Я понимал сцены, описанные им в его очерках " Три дня в деревне"). - " Да, да, - ответил он сквозь слезы, - так, видно, мне в грехах и придется умереть ". - " Нет, Л.Н., - возразил я, - теперь уже это - не грех, а любовь, вас окружающая. А вы сделали все, что могли, чтобы уйти от греха ".

Очень характерно и трогательно было это не покидавшее его до последних внешних проблесков сознания чувства беспокойства, угрызений совести и стыда перед теми материальными преимуществами и удобствами, которыми он пользовался и которых, как он никогда не забывал, были лишены все те миллионы рабочих масс, трудами которых эта роскошь добывается.

Так, например, за день до его смерти дочь его Т.Л. вышла от него к нам, в сборную комнату, где мы отдыхали, и, вся в слезах, пораженная и взволнованная, сказала нам: " Запишите его слова. Он сейчас громким голосом сказал мне: " Только одно советую вам, - помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите только на одного Льва"...

В тот же день, 3 ноября, он опять попросил меня почитать ему газеты. Я взял в руки газету и спросил, читать ли то, что написано про него. Он справился о том, кто про него пишет. Как нарочно, на первом месте оказалось то самое мое письмо о нем, которое я уже читал ему накануне по рукописи. Я сказал, что пропущу это письмо, так как мы уже его читали. Но, по-видимому, он успел забыть его содержание, вследствие особенно ослабевшей от болезни памяти. Он попросил меня еще раз прочесть мое письмо и, внимательно прослушав его до конца, как нечто для него совершенно новое, опять умилился и сквозь слезы сказал: " Очень, очень хорошо ".

В виду такого полного согласия Л.Н. с содержанием моего письма об его уходе я позволю себе привести здесь небольшую выдержку из этого письма. Столько появилось и продолжает появляться в


15

печати превратных толков по поводу ухода Л.Н. из Ясной Поляны, что, в интересах правды, не мешает лишний раз обратить внимание на то объяснение этого поступка, которое, как выше указано, Л.Н. - чу случайно пришлось самому два раза подтвердить на своем смертном одре.

" ...О причинах его (Л.Н.) ухода, касающихся интимной стороны его семейной жизни, распространяться, разумеется, не подобает... "

" С своей стороны, могу только сказать, что предпринятый Л.Н. шаг он предварительно долго обдумывал и что если он, наконец, решился на него, то только потому, что почуствовал перед своей совестью, что не может поступить иначе. И все те, которые знают и понимают то, чем живет Л.Н., не станут сомневаться в том, что, как бы ни поступил он в будущем, руководить им будет, в серьезных решениях его жизни, всегда это же самое стремление поступать не так, как ему хочется, а как велит ему Бог ".

" Вместе с тем ничего нет удивительного в том, чтобы человек его возраста искал для себя возможности тихой сосредоточенной жизни для того, чтобы приготовиться к смерти, приближение которой он не может не чувствовать..."

" ...Мы можем только пожелать ему, в той скромной обстановке, среди близкого его сердцу простого народа, в которой он ищет уединения и сосредоточения, беспрепятственно найти то, чего жаждет его душа и чего он так заслужил своими неустанными и бесстрашными трудами в интересах, духовных и материальных, страждущего и порабощенного человечества ".

Выслушав мое письмо, Л.Н. попросил меня почитать ему " политическое ". Я прочел фельетон и передовую статью. Затем мы с ним стали обсуждать, что бы такое почитать. Тут он вспомнил о письмах к нему и спросил, кто их теперь получает. Я ему сказал, что, согласно его распоряжению, сначала получала его почту А.Л., а когда она уехала к нему, то поручила это мне; что полученные письма все нами разобраны; просительные оставлены,


Next Section

Home


This Page was created by Brick Robbins.
Copyright (c) 1996 Leo Finegold
last update 1 November 1996